Архив метки: Анекдоты

Самые свежие смешные анекдоты
До слез. Бесплатно :)

Впервые в жизни побывал на подлодке. Атомной

Естественно, там ничего нельзя фотографировать, потому что все секретно.
Могу только сообщить, что там много икон и портретов Путина. И в одном месте, недалеко от пусковых шахт, стоит микроволновка, включённая в китайский удлинитель.

Дмитрий Колезев, Znak.com

Интернет зло. Утром собираюсь делать бутерброд с маслом, открываю холодильник,

достаю новую пачку, на ней вижу 72,5%. Думаю: «Ооо, круто, почти скачалось.» Кладу обратно, закрываю холодильник и жду пока докачается. И тут доходит, что что-то не так..

Новенькая учительница рисования проводит урок в 1-А классе

Нарисовала на доске огурец и спрашивает:
— Дети, скажите — что я нарисовала ?
Дети (хором):
— Х@й !!
Она в слезы и к директору — мол дисциплины в классе нет, маленькие дети, а матом ругаются… Директор приходит в класс:
— Та-а-ак… Дисциплинка хромает. Кто на доске х@й нарисовал ?!

Садится в такси старая бабка с автоматом. Таксист, удивленно:

— Ты, что это, старая, с автоматом?
— Да время такое, насилуют!
— Кто ж тебя, старую, насиловать-то будет!?
Бабка заряжает автомат и подмигивая, говорит таксисту:
— Да ты и будешь!

Родители мои (земля им пухом), были страстно увлеченные наукой люди

Такие увлеченные, что не сильно заметили мое появление.

Да и само время тогда было – увлеченное, – еще будоражили полеты в космос, поэты волновали, Высоцкий конечно. И хотя оттепель давно сковало льдом – но все «дышало», пусть и втуне. Даже промозглой питерской зимой, в нашей квартире витал дух весны и интеллектуального инакомыслия.

Поглощенные работой, предки не слишком переживали, что до четырех лет я молчал. Только мычал, ревел и пукал.

– Пёс ты мой нямой, – улыбалась мама, заправляя в меня пересоленную кашу.

– Немтырь, безъязыкий, принемывает, немта, немталой, и-и-и…брюква! – весело добавлял от пишущей машинки папа, – трубка потухла, но увлеченный работой он исправно затягивался.

– Тихий, – ласково резюмировала мама.

Родители были филологи и работали над сборником обсценной лексики и горячо обсуждали непонятные слова, не подозревая про магнитофон в моей коробушке.

К четырем, я несмело заговорил, да так, что окружающие краснели до слез, а родителям было страх как неловко. Вскоре они уехали в экспедицию, где и погибли в автокатастрофе.

Помню серый день, два кумачовых гроба, в их белых вместилищах страшно незнакомые двое, и все же, это они – папа и мама. Толпа прячущих глаза молодых людей – друзей, коллег. Гвоздики, гвоздики, гвоздики… Ненавижу гвоздики.

Тогда я опять замолчал на два года. Как не билась со мною бабка и врачи, ничего не выходило – я не хотел говорить. В садик не ходил – воспитывала бабка, в прошлом сама учитель. Всё я понимал, – больше сверстников, бегло читал, но – молчал.

– Витенька, ты говорил во сне, почему сейчас молчишь… – часто плакала бабушка.

Худшее время… Я тосковал, перебирал родительские бумаги, читал, всплывали их споры, и с тихими слезами засыпал за столом – голова на печатной машинке.

В шесть с половиной, стараниями бабки (заслуженного педагога) меня определили в класс УО, – к долбоёбам попросту. К первому сентября я заболел ангиной, и бабка привела меня в школу лишь к середине месяца.

Школа меня оглушила – у забора курили какие-то сутулые мужчины в школьной форме, и стригли девочек гнусными глазами – всех, начиная с четвертого класса.

На крыльцо втягивалась шумная толпа. Она скакала, кривлялась, орала и дралась как стадо макак. Кого-то гвоздили ранцем по голове, кому-то срывали скальп за косы.

В дверях образовалась пробка, которую пинками, без разбору сокрушил разящий табаком десятиклассник с карточкой «всесоюзный розыск».

Бабушка, как стреляный педагогикой воробей, повременила быть убитой, и мы обождали в сторонке.

С тихой улыбкой старуха глядела на детей, а я просто окаменел – это что, нормальные?! Тогда с кем выпало учиться мне, с фашистами? Тут я совсем забздел.

Класс УО размещался подальше от людских глаз – в тихом аппендиксе, по соседству с библиотекой.

Казалось, за дверью хуярит скотобойня – визг и рев стояли, будто под двуручными пилами, театрально погибало стадо свиней и слон.

Бабка приоткрыла дверь, и у темечка сверкнул нож. Захлопнула и сказала: – Учительница отошла.

Отошла! Я понял, – за дверью скопытился педагог. Вернее, его вусмерть скопытили первоклашки. Мне вспомнились похороны, затряслись ноги.

– Пиздец. – сказал я.

– Да, внук. – согласилась бабка, подбирая с пола блестящий циркуль, едва не сделавший меня круглым сиротой. – Чего?!

Она так и всплеснула ридикюлем: – Заговорил!

Сцену прервала целая и невредимая училка. Она появилась из-за угла, оправляя юбку и улыбаясь навстречу.

– Как твое имя? – спросила, погладив меня по голове крепко намозоленной рукой. Похоже, указку из рук она не выпускала. Или чем она их тут пиздит.

Но, я её кажется умилял, – был я рус, с пробором, глаза большие и голубые – хороший мальчик с девчачьим острым подбородком – с виду отличник и книгочей.

Где червоточина, в чем гнусь в этом херувиме? – гадала она, окидывая меня испытующим взглядом.

– Он… немой… – совсем растерялась бабушка, ещё не веря в чудо.

– А-а… – протянула тётка, понимая, что я по адресу, несмотря на сусальный портрет, – Как зовут молчуна?

– Ожегов, Даль… – вдруг брякнул я . – Обсценно…

Бабка схватилась за сердце, а училка решила, что старая пиздит как дышит, или тоже с прибабахом, и сказала:

– Ссутся у нас все. Я буду звать тебя Миша. Миш в классе нет, а Даль – необычно, – дети не запомнят.

– Котлов Витя. – промямлила бабка.

Училка втолкнула меня в класс, захлопнула дверь и пошла проводить стебанутую пенсу.

Я прекрасно помню наш последний с папой и мамой Новый год, гостей в нашем доме, застолье, хрип Высоцкого, задушевная гитара, споры, танцы, стихи, вновь Высоцкий.

А тут же бля-я, – Первомай, пивная бочка, клифты и орущая гармошка, сразу ножик, минуя доводы, битые кружки и зубы под ногами.

Прямо от порога, меня расстреляли из трубочек жеваной промокашкой – испятнали как мухомор. Спасибо ничем не уебали.

Не успел утереться, как застенчивым слоном подкрался здоровый свин в очках, и угрожающе прохрипел слюнявым хайлом:

– Тхы кхто? Гхы.

Мне со страху послышалось: «Хандэ хох!»

– Хуй в пальто. Вареной Мадамкин. – по законам войны соврал я (папа любил меня так величать), и пустил руки в гору.

Видимо, стресс стронул некие механизмы мозга – в голове так и мельтешили слова. Папа и мама могли часами дискутировать по поводу своего научного труда, а когда уставали, то отдыхали играя, – перекладывали «манда» на вологодский и рязанский говор, – получалось ласковое «монда», или зазывное акающее «манда-а».

Или решали, имеет ли ёмкое «манда», право на множественное число, как сакраментально-сакральное «пизда». Они были увлеченные люди, а у меня цепкая память.

– А я Виталикхр. – назвался урод. Закинув голову, он жадно разглядывая меня из-под очков, построенных на списанных из Пулковской линзах.

Казалось, он глядит в потолок. На самом же деле, пристально изучал меня, и то и дело облизывался. Варан ебучий.

– Гавайх дружикрх. – прохаркал он, окончательно увлажнив меня слюной, – видимо мариновал для размягчения.

– Опиздоумел, козлоебина. Хуй. – ответил я, стараясь не выказать испуга.

Ранимый людоед вдруг расплакался и съебался, чем ещё больше напугал меня. Неадекват хуев.

Я огляделся: кто ковырял в носу, кто в жопе, кто скакал козлом по партам и подоконникам на одной ножке, норовя её лишиться – а нога-то у прыгуна, и так одна – последняя. И кажется понятно, как проебали первую.

Кто-то играл в слона, тщедушный долбоеб жёг линейку, а одна девочка и вовсе молилась. Позже я узнаю – её глаза с рождения застряли у переносья, а из-за анемии зябли руки, и она их расцепляла лишь для захавать перловки с канпотом.

Тут меня взяли под руки, и полуобморочного повели знакомиться с обитателями чумного барака.

Одноклассники меня обнюхивали, ощупывали, крутили, словно прицениваясь к будущему визжалу: «Рано пороть, пущай прослойка завяжется…».

Я был исключительно подавлен. Если здесь останусь, то сойду с ума, замкнусь, а я только распизделся. Надо отсюда выбираться.

Тут вернулась училка и объявила обед. Харчились УО после всей школы. Сгуртовав нас подзатыльниками, она погнала рассыпающееся стадо на выпас.

Столовая средней школы, это не нынешний буфет с чипсами и шоколадками – это правильное питание плюс кисель.

Учуяв манку, Виталикхр тревожно захрюкал и ломанулся к деликатесу. Старушка хуярившая в тележку посуду, бросив катафалк, испарилась в моешную, в кухне перестали брякать тарелками.

– Смотрим, дети. – предупредила училка.

Урча, Виталик грузно перемахнул пару лавок, обрушил бабкину телегу и вступил в кисель – хуяк! – задрожали стекла, в кабинете труда в ворохе стружек всхрапнуло, и показалась опухшая морда в сивой щетине и берете – точь-в-точь заматеревший с годами, до медно-красного Мурзилка.

– Идем, дети. – сказала училка.

Мы дружно подняли выскальзывающего из рук, жадно облизывающегося гурмана.

В железных мисках резиновая манка. Училка в сторонке кушала куриную ляжку. Я сидел и пырял кашу ложкой.

Училка подкралась и отвесила звонкую затрещину: – Жри, урод.

В кухне заржали: «Так яво, придурка! Каша яму вишь не нравицца!»

И тут бля, меня прорвало плодами научной деятельности родителей покойничков:

– Микитишки отхуярю, недоёба блядовитая. Пиздуха червивая, хуёза грешная. Мудорвань! – прокричал я, едва не плача.

Учительница первая моя, выпустила из хавальника курятину, как ворона сыр – думаю, ее сроду так не вышивали гладью.

Схватила за шиворт, и страшно сопя, потащила к завучу.

В зеленом как сад кабинете, симпатичная женщина в золоте, кушала свежие пирожки с повидлом запивая чаем, и была ещё счастлива.

Задыхаясь от невозможности вырвать мне глаза и сожрать, училка пожаловалась:

– Этот…этот…Он матом, почище Фемистоклова (трудовик). Вы бы слыхали!

– Этот? – завуч оттопырила от румяного пирожка холеный мизинчик на меня. – Так он же немой.

– Ща! Хуями кроет, что твои блиндажи.

– Прекратить! – хлопнула по столу завуч. – Что себе позволяете, советский учитель.

– Ебанашка без напиздника. Размандить ее к хуям. Ебать в мохнатые жерновцы эту трупёрду. – поддержал я симпатичную заведующего учебной частью.

Пирожок брякнулся в чай.

Не веря ушам, та вежливо переспросила:

– Что вы сказали?

– Ни хуюшечки, ни хуя. Фе-ея…

– Что за фокусы? – только и смогла вымолвить она.

Опомнившись, приказала: – В медкабинет его!

Потащили к медсестре – вдруг у меня солнечный удар от ламп дневного освещения, или приступ эпилепсии, и я чего доброго подохну в стенах доброго и вечного.

Сестра потрогала мне лоб и залупила глазные перепонки: – Нормальный.

Но, у провожатых были такие рожи, что она без слов свалила меня на кушетку и смерила давление:

– Нормальное!

– Ебальное, на кожаном движке. – подтвердил я, и у девчонки заполыхали щеки, а на месте грудной заглушки, выскочили под халатом два кукиша. – Мандушку на стол, ваше словно, товарищ хуй!

Сестра легла на кушетке рядом – обморок, хули.

– Трудовика, мигом! – приказала завуч. – И к директору его! – и кинулась приводить в чувство медицину.

Спустя минуту вошел запорошенный стружкой, «не смазанный» и потому злой трудовик Фемистоклов:

– Этот? – кивнул он на меня, и грозно подтянул сатиновые нарукавники.

– Этот.

Тогда он подошел и встряхнул меня, – в его карманах стеклянно звякнуло:

– Материшься?

– Ебанулся?

– Охуеть… – присвистнул трудовик.

– Охуенней видали. Подпиздник подбери.

– Только без рук! – воскликнула завуч, загораживая меня от порывистого спросонок трудовика. – Ребенок сумасшедший! К директору его, только сперва обыщите, – вдруг у него гвоздь.

– Пиздолет. – опроверг я унизительную чепуху.

Трудовик с опаской ощупал меня, на что я возразил:

– Хорош хуюжить.

Поволокли к главному. Тот тоже ел пирожки. Судя по аппетитному аромату, – с мясом учащихся. Тут блядь походу, все объедали детей.

Директор выслушал перевозбужденных коллег, рассмеялся и спросил:

– Как тебя зовут, сынок?

– Хуй важный.

Он так и брызнул фаршем по столу и бумагам. Перхал пять минут до кумачового кадила, а потом приказал:

– К военруку, он на фронте штрафниками командовал. И пусть запрет в оружейной. Вызывайте родителей.

– Может и милицию? – спросила завуч.

Директор категорически развел руками: – Не будем марать честь школы. Мы его, наверное исключим.

Я испугался – «наверное» меня не устраивало.

Надо было наверняка, и я собрал остатки сил: – Хуярь голомудый. Мохнатый станок тебе…

Мне заткнули рот…

– Этот? – не поверил военрук.

Трудовик чиркнул по горлу ладонью: – Отвечаю, комиссар. Та-акое… – он покрутил головой, – Ты к нему спиной не поворачивайся.

– Здорово, урченок. – сказал массивный и дружелюбный военрук. – Хошь автомат помацать?

– Здравствуйте. Хочу.

– Ругался?

– Чуточку. – признался я.

Он принес охуенную машину в мой рост.

– А патроны? – говорю.

Военрук на это только крякнул и ласково погладил меня по голове: – Таким как ты, патроны даже на фронте не давали.

Так меня выперли из школы. Я бросил дурить и вербально развязался, стараясь избегать врожденного мата. Определился в соседнюю школу, в обычный класс. Там тоже не поверили…

– Этот? – спросила завуч телефонную трубку, разглядывая меня с благонадежным пробором. – Не путаете?

Кажется, я её умилял…На столе румяные пирожки…

Алексей Болдырев. Кожаный движок

Приходит мужик в бар и заказывает бутылку водки.

Бармен: — Куда тебе целую-то, упьешься ведь!
— Да горе у меня! Узнал, что младший сын — голубой.
На другой день — то же самое.
Бармен: — А сегодня что?
— Узнал, что и средний сын — пе%ик.
На третий день все опять повторяется.
Бармен: — Ну, а сегодня-то что?
— Старший сын… тоже…
— Хм, ну и семейка… Так у вас хоть кто-нибудь с бабами спит?
— Да… жена